Хулио Кортасар Игра в классики

Обязательно перечитаю книгу в той последовательности, в которой предлагает автор. Мне кажется, что таким образом можно читать книгу без конца. Ощущение после книги схоже с тем, которое остается после книг Мураками. Ты прочитываешь книгу, чувствуешь, что изменился, а что изменилось, не знаешь. Такие книги, как дурманящий дым, вводят тебя в другое состояние, заставляют посмотреть на себя по-другому, задуматься. Дым рассеивается и после него остается послевкусие и отголоски видений и услышанных голосов. Может быть поэтому, упоминая творчество Кортасара или Маркеса, так часто используют эпитет магическое.

 — Давай разберемся, Лусиа, ты хорошо понимаешь, что такое целостность? 

— Я, конечно, Лусиа, но ты меня не должен так называть, — сказала Мага. — Целостность, ну конечно, понимаю, что такое целостность. Ты хочешь сказать, что все у тебя в жизни должно соединяться одно к одному, чтобы потом ты мог все сразу увидеть в одно и то же время. Ведь так? 

Пожалуй, и этот кувшинчик с мате мог бы мне помочь отыскать центр, — думал Оливейра. А этот центр, хоть я и не знаю, что это такое, этот центр не мог бы топографически выразить целостность? Вот я хожу по огромной комнате; плитчатым полом, и одна из плиток пола является единственно правильной точкой, где надо встать, чтобы перспектива упорядочилась. Правильная точка, — подчеркнул Оливей- ра, чуть подшучивая над собой для пущей уверенности, что слова говорятся не ради слов. — Однако эта целостность, сумма поступков, которые определяют жизнь, похоже, никак не хотела обнаруживаться до тех пор, пока сама жизнь не кончится, как кончился этот спитой мате, иначе говоря, только другие люди, биографы, смогут увидеть ее во всей целостности, но это для Оливейры уже не имело ни малейшего значения. Проблема состояла в том, чтобы понять собственную целостность, даже не будучи героем, не будучи святым, преступником, чемпионом по боксу, знаменитостью или духовным наставником. Понять целостность во всей ее многогранности, в то время как эта целостность еще подобна закручивающемуся вихрю, а не осевшему, остывшему, спитому мате. 

 А что означает жить иначе? Быть может — жить абсурдно во имя того, чтобы покончить с абсурдом, с таким ожесточением уйти в себя, чтобы этот рывок в себя окончился в объятиях другого. Да, вероятно, любовь, но otherness длится для нас столько же, сколько длится чувство к женщине, и относится она только к тому, что касается этой женщины. По сути, нет никакой otherness, a лишь приятная togetherness. Правда, это не так уж плохо…» Любовь — обряд онтологизирующий, в самой сути своей заключающий умение отдавать. Ему вдруг пришло в голову то, что, наверное, должно было прийти с самого начала: без умения обладать собой невозможно обладать инаковостью, а кто по-настоящему обладает собой? Кому удалось вернуться к себе самому из абсолютного одиночества, из такого одиночества, когда ты не можешь рассчитывать даже на общение с самим собой, и приходится засовывать себя в кино, или в публичный дом, или в гости к друзьям, или в какую-нибудь всепоглощающую профессию, а то и в брак, чтобы по крайней мере быть одиноким среди других. И вот парадокс: вершина одиночества приводила к верху заурядности, к великой иллюзии, что общество вроде бы чуждо человеку и что человек вообще одиноко идет по жизни, как по залу, где одни зеркала да мертвое эхо. Но такие люди, как он, да и многие другие, которые принимали себя (или же не принимали, но после того, как узнавали себя как следует), впадали в еще худший парадокс: они подступали к самому краю инаковости, но переступить этого края не могли. Подлинная инаковость, строящаяся на деликатных контактах, на чудесной согласованности с миром, не может ограничиваться односторонним порывом, протянутая рука должна встретить другую руку, руку другого инакого. 

— Деятельность может придать твоей жизни смысл, — сказал Рональд. — Я читал это, кажется, у Мальро. — Ты читал это в «NRF», — сказал Оливейра. 

А как легко выстроить подходящую схемку, навести порядок в мыслях и в жизни, организовать гармонию. Достаточно обычного лицемерия, достаточно возвести прошлое в ранг жизненного опыта, извлечь толк из морщин на лице и бывалого вида, с каким он научился улыбаться или молчать за более чем сорок лет жизни. И вот уже ты надеваешь синий костюм, тщательно расчесываешь серебристые виски и появляешься на выставке живописи или входишь в «Саде» или в «Ричмонд», примирившись со всем светом. Сдержанный скептицизм, вид человека, возвратившегося издалека, благочинное вступление в зрелость, в брак и на путь отеческих поучений за обедом или над дневником с неудовлетворительными отметками. Я тебе говорю, потому что я жизнь прожил. Уж я-то поездил по свету. Когда я был мальчишкой. Они все как одна одинаковые, я тебе говорю. Я тебе говорю по опыту, сынок. Ты еще не знаешь жизни. 


Что же — так и оставаться, точно ступица в колесе, на перепутье? К чему тогда знать или думать, будто знаешь, что всякий путь — ложен, если не идти по нему с единственной целью — быть в пути? Мы не Будды, че, у нас тут нет деревьев, под которыми можно рассесться в позе лотоса. Не успеешь: полицейский тут как тут, и, будьте добры, штраф». 

Идти с единственной целью — быть в пути. 

По-настоящему кончается только то, что заново начинается каждое утро.

Жизни, что подобны литературным статьям в газетах и журналах: начало пышное, а конец. Тощий хвостик, затерялся где-то на тридцать второй странице. Среди объявлений о распродаже и рекламе зубной пасты.

Жизнь – как комментарий к чему-то другому, до чего мы не добираемся: оно совсем рядом, только сделать прыжок, но мы не прыгаем.
Жизнь – балет на историческую тему, а история – о прожитом факте, а факт прожит над реальным событием.
Жизнь – фотография ноумена, обладание в потемках (женщиной, чудовищем?), карты таро, значение которых забыто и которые чьи-то узловатые подагрические руки раскидывают в грустном одиночестве.
Почему же так далеки от богов? Возможно, потому, что спрашиваем.
Ну и что? Человек – животное спрашивающее. В тот день, когда мы по-настоящему научимся задавать вопросы, начнется диалог. А пока вопросы лишь головокружительно отдаляют нас от ответов.