В журнале Креатив прочитал выдержки из книги Томаса Бернхарда «Происшествия». Обычно я литературные странички в различных непрофильных журналах не читаю, а тут что-то торкнуло. Перечитал несколько раз короткие наброски. Пытался описать, что меня зацепило и не смог. В каждой зарисовке сухо и скурпулёзно описывается ситуация, когда человека «пробивает», он вдруг оглядывается на свою жизнь «другими глазами». Поскольку герои обыкновенные люди, это «вдруг» не какое-нибудь озарение или просветление, это скорее удар обухом по голове. Возможно притягательность подобной прозы ,схожа с тем, как нас завораживают сцены драк. Не постановочных киношных, а реальных, когда знаешь, что люди бьются по-настоящему. В таких ситуациях не до манерничанья, забываются роли, срываются маски. Нас влечёт смотреть на такое обнажение, хотя над собой подобных экспериментов мы боимся.
Книжки «Происшествия» в сети не нашёл, скачал повесть «Племянник Витгенштейна«.
В журнале написано, что публикация на русском делается впервые, а на сайте этот номер пока не выложен, размещаю небольшой кусочек, чтобы иметь представление.
Актер сегодня играет в пьесе-сказке роль злого-волшебника. На нём костюм из овечьей шкуры и пара слишком тесных туфель, которые ему жмут. Всё одеяние настолько неудобно, что он начинает потеть, но этого никто не видит; вообще же он ни перед кем не выступает с таким удовольствием, как перед детьми, ведь они — самая благодарная публика. Дети — их около трёхсот — пугаются при его появлении, так как очень сочувствуют молодым влюблённым, которых он превращает в двух разных зверей. Дети больше всего хотели бы видеть только эту молодую, нарядную пару и больше никого, но тогда пьеса не была бы правильной пьесой и быстро бы им наскучила; недаром с незапамятных времён повелось так, что в каждой сказочной пьесе имеется злой, непроницаемый в своём естестве персонаж, который пытается уничтожить или, по крайней мере, выставить на смех, добрых людей, понятных персонажей. Теперь, когда занавес поднимается во второй раз, детей уже ничто не может удержать. Они вскакивают с кресел и устремляются на сцену — кажется, что их не триста, а вчетверо больше — и хотя актёр плачет под своей маской и умоляет, чтобы они прекратили пинать его ногами и ударять тяжелыми металлическими предметами, они ничего не желают слышать — и бьют, и пинают его до тех пор, пока он не перестаёт шевелиться, пока даже побелевшие, искалеченные кисти его рук не замирают в пыльном воздухе под колосниками. Когда другие актёры сбегаются к нему и обнаруживают, что их товарищ мёртв, дети разражаются чудовищным смехом — таким громким, что в нём теряются последние остатки их разума.